Октябрь 1960-го. Бескрайняя пустыня Гоби, поглотившая пространство, застыла и во времени. В этом безжизненном ландшафте, где горизонт сливается с песком, существует лагерь Миншуй - один из островков архипелага Цзябяньгоу. Здесь, вдали от мира, правые уклонисты и интеллигенты, чьи биографии были объявлены ошибкой, заняты работой, лишенной всякого смысла. Они роют канаву. Длинную, глубокую, уходящую в никуда траншею в бесплодной земле, которая становится зловещей метафорой их собственного существования - бесконечного, изматывающего и абсолютно бесцельного. Но даже эта абсурдная цель вскоре исчезает: стройка замирает, официально - из-за "временных трудностей", а по сути - из-за полного прекращения снабжения. Власть, создавшая этот механизм, отступает, оставляя людей один на один с пустыней и самими собой. Лагерь превращается в автономную вселенную, где отменены все прежние законы, кроме одного - закона выживания, а главным и беспощадным надзирателем становится голод.

Освобожденные от рытья канавы, люди отправляются на новую, теперь уже жизненно необходимую работу - охоту в мертвых песках. Каждый день - это отчаянный поиск калорий, где ставкой является завтрашнее утро. Удача измеряется в граммах: пойманная тощая тушканчик - это маленькая победа, дарующая краткую отсрочку, горсть горьких семян - сомнительная надежда. Социальные статусы, прошлые заслуги и интеллект стираются, уступая место простой биологии. На этом фоне приближение зимы ощущается как неминуемый приговор - холод станет союзником голода в окончательном испытании на прочность. Фильм Ван Цзиньлиня "Канава", опирающийся на свидетельства выживших, - это больше, чем реконструкция трагического эпизода. Это безжалостное, аскетичное по форме и глубочайшее по содержанию исследование того, что остается от человека, когда с него последовательно снимают все слои: общество, идеологию, работу, пищу, тепло. Картина, снятая с почти антропологической отстраненностью, молчаливо вопрошает о цене абстрактных идей, оплаченных конкретными жизнями, и о той последней грани, за которой инстинкт сталкивается с призраком утраченной человечности.