В мире, где кодекс бусидо высечен не в свитках, а в самой душе самурая, появление нищего ронина Хасиро в величественных воротах клана Ии подобно тихому землетрясению. Он просит не милостыни, а священного права - совершить сэппуку в их дворе, превратив свой уход в публичный акт сохранения чести. Однако интендант Кагэю, циничный архитектор кланового благополучия, видит в нем лишь очередную угрозу репутации. Чтобы отвадить непрошеного гостя, он рассказывает историю, призванную охладить любой пыл - судьбу молодого ронина Мотомэ, чье подобное прошение обернулось леденящей душу демонстрацией власти. Этот рассказ, звучащий в идеальной тишине приемного зала, медленно сдирает позолоту с самурайских идеалов, обнажая систему, где ритуал смерти стал орудием политики, а человеческая жизнь - лишь прагматичным расчетом.

Но Хасиро не отступает. Выслушав жестокую исповедь, его спокойствие обретает качество закаленной стали. Он принимает вызов, но одним, казалось бы, формальным условием переворачивает весь тщательно выстроенный порядок: просит, чтобы в качестве секундантов выступили трое конкретных самураев клана. Эта просьба, тихо произнесенная, повисает в воздухе отточенным клинком. Внезапная "недоступность" всех названных им людей обнажает первую трещину в монолитной стене клановой безупречности. То, что начиналось как церемониальная проверка намерений гостя, неумолимо превращается в суд над самими судьями. Каждое молчаливое движение Хасиро, каждый его взгляд, полный безмолвного знания, становится хирургическим надрезом, вскрывающим гнилую сердцевину мира, где подлинная честь давно подменена ритуалом, а долг - циничной игрой на сохранение лица.